Уязвленное самолюбие возожжет огонь в твоей душе, и ты набросишься на меня со всем пылом. Понятное дело, это тебя не спасет, и после моего финального смертоносного удара ты падешь, а перед тем как испустить дух, прошепчешь слова любви, и лепестки сакуры осыплют твое… черт, как это правильно говорится, когда мертвяк лежит и нифига не шевелится?
— Бездыханное тело, — ровным тоном подсказал Дзин.
— О, точно, спасибо. Твое бездыханное тело. Усыпанное лепестками сакуры. Тут, конечно, у меня на глаза навернутся слезы, потому что мне больше никогда не встретится на пути такой отличный противник, но я не дам им пролиться. Потом я пойду в какой-нибудь кабак заливать тоску и расскажу кому-нибудь всю эту историю, и про нас сочинят балладу, которая останется жить в веках, и имя Мугена навсегда станет символом трагедии, разбитого сердца и несравненного фехтовального мастерства.
— Ясно, — произнес Дзин и встал с места, стягивая пояс. — Раздевайся.